Купальник опиум

-------- Гулко дятел стучит по пустым деревам, не стремясь достучаться. Купить пальто в тюмени мужское. Четко вплетался мужской глагол в шелест платья. В этом полузабытом сержантами тупике Вселенной со спартански жесткого эмпээсовского ложа я видел только одну планету: оранжевую планету циферблата. В их купели сырой от взоров нескромных скрой след, если след оставлю, и в трясину зарой. О, время, послужи, как пустота, часам, идущим в доме Апполона. И встреча со знакомым впечатлением, когда я оборачиваюсь вспять, так радостна, что вместе с удивлением теряется желанье удивлять. В нем места нет столпу, фонтану, пирамиде.

Opium-Russia - Главная | Facebook

. И с Океаном этим ты встречался: со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой. Он -- кровь из раны: побег из тела в пейзаж без рамы. И сквозняк, бумаги раскидывая, суть знак -- быстро голову поверни! -- что мы здесь не одни. И бисер слов покрывает супруги, к ее щеке мушку даты сомнительной приколов. Ни один живописец не напишет конец аллеи. И в том числе взгляд в потолок и жажда слиться с Богом, как с пейзажем, в котором нас разыскивает, скажем, один стрелок. Зато внутри -- смола сошла с ума, внутри нее дела гораздо хуже. Фламенко стиль одежды. Снег, снег летит, со светом сумрак слит, порыв последний тонкий ствол пинает, лист кверху ликом бедный год сулит, хоть сам того не знает, сам не знает. Из распахнутых ставней в ноздри вам бьет цикорий, крепкий кофе, скомканное тряпье. И молодое племя огромных волн его движенья бремя на самый край цветущей бахромы легко возносит и, простившись, бьется о край земли, в избытке сил смеется. Обоих их склоняя, спины трут сквозь ткань одежд вязанки темных темных веток. Всюду полно людей, стоящих то плотной толпой, то в виде очередей; тиран уже не злодей, но посредственность. "Ты спятил, Горбунов!" "Твои черты, их -- седина; таких самообманов полно и наяву до тошноты". Когда оно -- просто цвет вещи на расстояньи; ее ответ на привычку пространства распоряжаться телом по-своему. "Чтоб слышно, если муха пролетит!" "Мне б на оправку". Я не преграда взору твоему, словам твоим печальным -- не преграда. Там днем ученые снимают пенку с опытов, И Файбишенко там горит звездой, и Рокотов, зане от них пошла доходов астрономия, и там пылюсь на каждой полке в каждом доме я. Как звездочку тебя ищу: разлука как телескоп. Шалишь! Ведь это всЈ, не правда ль, ветры, прихоть. Что позже обеспечило простор полету его мыслей, каковым он предавался вплоть до института, где он вступил с архангелом в борьбу. "Вертумн, -- я шепчу, прижимаясь к коричневой половице мокрой щекою, -- Вертумн, вернись". Оттого и пространство меж вами, что, для блага союза, начиная ее разрушенье, вы себя на стене сознаете все время мишенью. Поодаль -- анис, как рухнувшая колонна, минарет шалфея в момент наклона -- травяная копия Вавилона, зеленая версия Третьеримска! где вправо сворачиваешь не без риска вынырнуть слева. Потом на углу загорается дерево без корней. Костюм рапунцель для аниматоров купить. Проезжающий автомобиль продлевает пространство за угол, мстя Эвклиду. Потому что часы продолжают идти непрерывно, боль затухает с годами. Вот тебе месть: сам разгляди сразу два зайца. Нехотя, из-под палки признаешь эту власть, подчиняешься Парке, обожающей прясть. Но и моря, в свой черед, обращены лицом вовсе не к нам, но вверх, ценя их, наоборот, как выдуманной слепцом азбуки фейерверк. Но скоро, как говорят, я сниму погоны и стану просто одной звездой. И ты далеко в Тунисе или в Ливии созерцаешь изнанку волн, набегающих кружевом на итальянский берег: почти Септимий Север. Дуй, дуй, гони их прочь из этих мест, дуй, дуй, кричи, свисти им вслед невнятно, пусть круг, пятно сольются в ленту, в крест, пусть искры, крест сольются в ленту, в пятна. На Западе и на Востоке -- пляжи двух океанов. Потому что число континентов в мире с временами года, числом четыре, перемножив и баки залив горючим, двадцать мест поехать куда получим. Заносит пульмана в полночной мгле, заносит крыши, окна, стенки, двери, подножки их, гербы, замки, суфле, зато внутри темно, по крайней мере. -------- Виктории Швейцер Снег идет -- идет уж который день. Неподвижности прогресс, то есть -- ходиков тик-так. Зима, конечно, серебрит виски, морозный кислород бушует в плевре, скворешни отбиваются от звезд, а он -- от мыслей. Здесь утром, видя скисшим молоко, молочник узнает о вашей смерти. Да простит мне Бог, но все-таки как вещ бывает голос пионерской речи! А так мы выражали свой восторг: "Берешь все это в руки, маешь вещь!" и "Эти ноги на мои бы плечи!".Теперь вокруг нее -- Владивосток, сырые сопки, бухты, облака. На песок набегают с журчаньем волны, си синеют зубцы местных гор -- но он еще в молодости изобрел пилу, использовав внешнее сходство статики и движенья. Честней без оной смущать календари и числа присутствием, лишенным смысла, доказывая посторонним, что жизнь -- синоним небытия и нарушенья правил. Его, горделивый недавно, клекот теперь превратился в картавый рокот. В час безумья мне кажется -- еще нормален я, когда давно Офелия моя лепечет языком небытия. Честняга-блондин расправляется с подлецом. Но, падая на пепел, таял он, как таял бы, моей коснувшись плоти. Даже выпав из космического аппарата, ничего не поймаете: ни фокстрота, ни Ярославны, хоть на Путивль настроясь. Ибо там, наверху, тепло обжигает пространство, как здесь, внизу, обжигает черной оградой руку без перчатки. А в неодушевленном мире не принято давать друг другу сдачи. Лишь многорукость деревьев для ветерана мзда за одноногость, за черный квадрат окопа с ржавой водой, в который могла б звезда упасть, спасаясь от телескопа.

Журнал: fashion story "Опиум для …

. Стекло зацветает сложным узором: рама суть хрустальные джунгли хвоща, укропа и всего, что взрастило одиночество. Бездорожье не даст подвести резервы и сменить белье: простыня -- наждак; это, знаете, действует мне на нервы. Пожарник, спать, и суд линейный, спать! Полесье, спать! Метель пошла тиранить. И этот вам уготован жребий, как мясо с кровью. Но тебя, пожалуй, устраивает дух лежалый жилья, зеленых штор понурость. В ней самой есть эта тяга вверх: к пыли и к снегу. Ну вот, отдай и это, ты так страдал и так просил ответа, спокойно спи. Привык к свинцу небес и к айвазовским бурям. Так долго вместе прожили без книг, без мебели, без утвари, на старом диванчике, что -- прежде чем возник -- был треугольник перпендикуляром, восставленным знакомыми стоймя над слившимися точками двумя. Полно говорить, что нужно чей-то сумрак озарить. XI Дорогая, несчастных нет! нет мертвых, живых. Значит, кто-то нас вдруг в темноте обнимает за плечи, и полны темноты, и полны темноты и покоя, мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою. Впрочем, итог разрух -- с фениксом схожий смрад. На этот случай я даже сделать готов зарубки, изобразив голубка' голу'бки. Звук, из земли подошвой извлекаемый -- ария их союза, серенада, которую время о'но напевает грядущему. машинкой, и мы встаем из-за столиков! Кочевника от оседлых отличает способность глотнуть ту же жидкость дважды. Прочь, лес родной, и прочь, мое крыло, из мозга прочь, закройся клюв, не бойся". И вот наконец он сливается с ними и резко оживает и прыгает вниз. Вступление Вот скромная приморская страна. Потому что тепло переходит в холод, наш пиджак зашит, а тулуп проколот. В декабрьском низком небе громада яйца, снесенного Брунеллески, вызывает слезу в зрачке, наторевшем в блеске куполов. И я верчусь, как муха у виска, над этими пустыми кратерами, отталкивая русскими баграми метафору, которая близка. Греми, греми, раскрой и тот закром, раскрой закром, откуда льются звезды. Но ежедневно -- слышишь голос строгий; уже на свете есть какой-то мир, который не боится тавтологий. Иосиф же сказал, что написал все, что мог. Можно только залить асфальтом или стереть взрывом с лица земли, свыкшегося с гримасой бетонного стадиона с орущей массой. Мы развлекались переноской дров и продавали елки на вокзале под Новый Год. Представь: имение в глуши, полсотни душ, все тихо, мило; прочесть стишки иль двинуть в рыло равно приятно для души. Жужжание пчелы там главный принцип звука. Дух -- благодать тверди иной к горсточке праха, дабы не знать в глине земной смертного са. Помолись лучше вслух, как второй Назорей, за бредущих с дарами в обеих половинках земли самозванных царей и за всех детей в колыбелях. Знать теперь, недоступный узде тяготенья, вращению блюдец и голов, ты взаправду везде, гастроном, критикан, себялюбец. Нам нравилось одно и то же место -- там, знаете, у сетки. И уменьшает чаще, чем увеличивает; вспомни размер зверей в плейстоценовой чаще. И на мосту троллейбус тарахтит, вдали река прерывисто светлеет, а маленький комок в тебе болеет и маленькими залпами палит. Жидкий свет зари, чуть занимаясь на Востоке мира, вползает в окна, норовя взглянуть на то, что совершается внутри, и, натыкаясь на остатки пира, колеблется. етый за живое, теперь я вечно с кем-то говорю. Добрый путь, добрый путь, возвращайся с деньгами и славой. VIII Весна глядит сквозь окна на себя и узнает себя, конечно, сразу. Романс для Крысолова и Хора Шум шагов, шум шагов, бой часов, снег летит, снег летит, на карниз. Смена красок этих трогательней, Постум, чем наряда перемена у подруги. Пахнет хвоей, этой колкой субстанцией малознакомых мест. Сколько глаза ни колешь тьмой -- расчетом благим повторимо всего лишь слово: словом другим. Одна ли тысяча ли, две ли тысячи ли -- тысяча означает, что ты сейчас вдали от родимого крова, и зараза бессмысленности со слова перекидывается на цифры; особенно на нули.. Весь в поту, он бродит ночью голый по паркету не в собственной квартире, а в углу большой земли, которая -- кругла, с неясной мыслью о зеленых листьях. Видно, бежит грубых рамен маетность птичья. В деревянном городе крепче спишь, потому что снится уже только то, что было. Но тому -- благодать -- лишь чужбину за звуки, а не жизнь покидать. Впрочем, они сужаются, чтобы спуститься, а не наоборот -- не то, что буквы. Движущееся на сто'ит, или стои'т, как иной фасад, смахивая то на сад, то на партию в шахматы. -------- Стихи об испанце Мигуэле Сервете, еретике, сожженном кальвинистами Истинные случаи иногда становятся притчами. Теперь мы остаемся пои, и это, понимаешь, неприятно -- не то что эти зубы в бигуди, растерзанные трусики и пятна. -------- Не слишком известный пейзаж, улучшенный наводнением. Страна, эпоха -- плюнь и разотри! На волнах пляшет пограничный катер. Тож кораблю в бурю к нужен для бегства. И стайка упырей вываливалась из срамных дверей, как черный пар, на выученный наизусть бульвар. -------- Я распугивал ящериц в зарослях чаппараля, куковал в казенных домах, переплывал моря, жил с китаянкой. Мы -- на раскопках грядущего, бьющего здесь ключом, то есть жизни без нас, уже вывозимой за море вследствие потной морзянки и семафора в чем мать родила, на память о битом мраморе. Здесь, на земле, от нежности до умоисступленья все формы жизни есть приспособленье. Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря. единиц, заигрываешь с тем светом, взяв формы у него взаймы, чтоб поняли мы, с чем на этом столкнулись мы. Так школьник, увидев однажды во сне чернила, готов к умноженью лучше иных таблиц. Деревья в нашей комнате росли! ветвями доставая до земли и также доставая потолка, вытряхивая пыль из уголка, но корни их в глазах у нас вились, вершины в центре комнаты сплелись. Слепая швея наконец продевает нитку в золотое ушко. И, как моль, из угла устремляется к ней взгляд, острей, чем игла, хлорофилла сильней. Так оглянись когда-нибудь на: стоят дома в прищуренных глазах, и мимо них уже который год по тротуарам шествие идет. Вам это, полагаю, не грозит, поскольку вы. "Не море, значит, на берег бежит, а слово надвигается на слово". "Сейчас иду", ответ средь веток мокрых ныряет под ночным густым дождем, как быстрый плот, -- туда, где гаснет окрик. Но это ветреная ночь, а ночи различны меж собою, как и дни. Витийствовал в уборной по вопросу, прикалывать ли к кителю значок. При отсутствии эха вещь, чтоб ее украсть, увеличить приходится раза в два. Лошади бьются среди оглобель черными корзинами вздутых рЈбер, обращают оскаленный профиль к ржавому зубью бороны. -------- В пространстве, не дыша, несется без дорог еще одна душа в невидимый чертог. И посредине этой тишины им не связать оборванную нить, не выйти у тебя из-за спины, чтоб сад, и жизнь, и осень заслонить. Вот что петух кукарекал, упреждая гортани великую сушь! Воздух -- вещь языка. В эпоху тренья скорость света есть скорость зренья; даже тогда, когда света нет. Выдохи чаще, чем вдохи, ибо вдыхает, по сути, больше, чем воздух эпохи: нечто, что бродит в сосуде. "Ы" -- общий вдох и выдох! "Ы" мы хрипим, блюя от потерь и выгод либо -- кидаясь к двери с табличкой "выход". Луна светила, как она всегда в июле светит. ___ Ты за утрату горазд все это отомщеньем счесть, моим приспособленьем к циферблату, борьбой, слияньем с Временем -- Бог весть! Да полно, мне ль! А если так -- то с временем нзким, затем что чудится за каждым диском в стене -- туннель.

Хотя, бесс, переменная облачность, капризы температуры могут смутить реформатора. Она стоит и в сумрачное русло глядит из-за белья, как Лорелей. В него влезают сумерки в окне, край пахоты с огромными скворцами и озеро -- как брешь в стене, увенчанной еловыми зубцами. Мы там женаты, венчаны, мы те двуспинные чудовища, и дети лишь оправданье нашей наготе. Увы, с собой их узор насиженный ты взять не в силах, чтоб ошарашить серафимов хилых там, в эмпиреях, где царит молитва, идеей ритма и повторимости, с их колокольни -- бессмысленной, берущей корни в отчаяньи, им -- насекомым туч -- незнакомом. Романсы, кроме того, должны произноситься высокими голосами: нижний предел -- нежелательный -- баритон, верхний -- идеальный -- альт. Шелест кизилового куста оглушает сидящего на веранде человека в коричневом. Так что, вытяну, так ты смотришь вперед, как глядит в потолок, глаз пыля, ангелок. -- "не ответил на второе письмо, и тогда я решила." Голос представляет собой борьбу глагола с ненаставшим временем. Дым плывет над трубой, и заря чуть кивает из сумрачной рани золотой головой октября, утопающей в мокром тумане. Я щеголяю выдумкой и ложью, лжецу всегда несчастия дороже: они на правду более похожи

Комментарии

Новинки