Брюки палаццо манго

И вкус во рту от жизни в этом мире, как будто наследил в чужой квартире и вышел прочь! И мозг под током! И там, на тридевятом этаже горит окно. Но уж если чувствовать сиротство, то лучше в тех местах, чей вид волнует, нежели язвит. Я занят внутренним совершенством: полночь -- полбанки -- лира. На скромную твою Помпею обрушивается мой Везувий забвения: обид, безумий, перемещения в пространстве, азий, европ, обязанностей; прочих связей и чувств, гонимых на убой оравой дней, лет, и прочая. Плиссированная бархатная юбка Мadeleine, изысканный партнер к смокингу и вязанному свитеру здесь. -------- Если вдруг забредаешь в каменную траву, выглядящую в мраморе лучше, чем наяву, иль замечаешь фавна, предавшегося возне с нимфой, и оба в бронзе счастливее, чем во сне, можешь выпустить посох из натруженных рук: ты в Империи, друг. И самый вход в его шатер угрюмый песок занес, занес, пока он думал, какая влага стала влагой слез. подножия пьедестала мы разобьем клумбу, а если позволят отцы города, - небольшой сквер, и наши дети будут жмуриться на толстое оранжевое солнце, принимая фигуру на пьедестале за признанного мыслителя, композитора или генерала. Состав подгонишь -- все блестит как снег. Испуганный, возлюбленный и нищий, -- но с каждым днем я прожитым дышу уверенней и сладостней и чище. То как любовный плач, то как напев житейский. "Сейчас соединю." -- и тут же замер, едва пробормотав: "Спаси, Господь". XII Не умирай! сопротивляйся, ползай! Существовать не интересно с пользой. Мы -- на раскопках грядущего, бьющего здесь ключом, то есть жизни без нас, уже вывозимой за море вследствие потной морзянки и семафора в чем мать родила, на память о битом мраморе. И только те вещи чтимы пространством, чьи черты повторимы: розы. Вот откуда моей, как ее продолжение вверх, оболочки в твоих стеклах расплывчатость, бунт голытьбы ивняка и т.п., очертанья морей, их страниц перевернутость в поисках точки, горизонта, судьбы. Странно думать, что выжил, но это случилось. Некогда стройное ног строение мучает зрение.  Я заранее область своих ощущений пятую, обувь скидая, спасаю ватою. Прямо сейчас вы можете полистать виртуальный журнал. Герб Драконоборческий Егорий, копье в горниле аллегорий утратив, сохранил досель коня и меч, и повсеместно в Литве преследует он честно другим не видимую цель. И по восставшей в свой кошмарный рост той лестнице, как тот матрос, как тот мальпост, наверх, скребя ногтем перила, скулы серебря слезой, как рыба, я втащил себя. Свет пожинает больше, чем он посеял: тело способно скрыться, но тень не спрячешь. А нынешней весною так мало птиц, что вносишь в записную их адреса, и в святцы -- имена. О Господи, что движет миром, пока мы слабо говорим, что движет образом немилым и дышит обликом моим. Петляя там, в руинах, коляска катит меж пустых холмов. Всякий, кто мимо идет с лопатою, ныне объект вниманья. Вот так же, как скопление планет астронома заглатывает призма, все бесконечно малое, поэт, в любви куда важней релятивизма. Нам, людям нормальным, и в голову не приходит, как это можно вернуться домой и найти вместо дома -- развалины. Но нынче я охвачен жаром! Мне сильно хочется отсель! То свойства Якова во мне -- его душа и тело или две цифры -- все воспламенили! Боюсь, распространюсь вовне. Дверь хлопнула, и вот они вдвоем стоят уже на улице. Дождь! двигатель близорукости, летописец вне кельи, жадный до пищи постной, испещряющий суглинок, точно перо без руко, клинописью и оспой. В пространстве этом -- ом наперед -- постелью мудрено не ошибиться. Офицеры, как птицы, с массой пуговиц, вокруг. И своды, как огромная оглобля, елозят по затылку моему. Прощай, мой пасынок, мой сын, смотри, как я горю, и взором взглядывай косым на родину свою. То алюминиевый аэроплан, уместный более средь облаков, чем птица, стремится к северу, где бьет баклуши швед, как губка некая, вбирая серый цвет, и пресным воздухом не тяготится. И даже пускай в неощутимой, но в материи. Дождь панует в просторе нищем, и липнут к кирзовым голенищам бурые комья родной земли. И нарисуй пред ней мое лицо в пустом кафе. Их цепи спят; чуть-чуть звенят их звенья. Ты написал много букв; еще одна будет лишней. И она не хуже в комнате, чем темнота снаружи. Жалюзи в час заката подобны рыбе, перепутавшей чешую и остов. Шоссе ушло в коричневую мглу обоими концами. Гость лестницы единственной на свете, гость совершенных дел и маленьких знакомств, гость юности и злобного бессмертья. Господь, он сам усмотрит." Горит костер. Посмотри: доказуют такие нравы не величье певца, но его державы. Мне скучен вид застывших в моем окне гор, перелесков, речных излучин.

Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание)

. Нелюдей от живых хорошо отличать в длину. Это -- время тихой сапой убивает маму с папой". Здесь -- не Сатурн, и с круга не соскочить в нее. Прими же сегодня, как мой постскриптум к теории Дарвина, столь пожухлой, эту новую правду джунглей. И человек в пальто беседует с человеком, сжимающим в пальцах посох. -------- Кто к минувшему глух и к грядущему прост, устремляет свой слух в преждевременный рост. Сын века -- он уходил от своего века, заворачиваясь в плащ от соглядатаев, голода и снега. То, что цвело и любило петь, стало тем, что нельзя терпеть без состраданья -- не к их судьбе, но к самому себе. Тот крался осторожно у стены, ничто не нарушало тишины, а тень его спешила от него, он крался и боялся одного, чтоб пьяница не бросился бегом. Сиянье кафеля, фарфора, вода звенела хрусталем. Это инерция метаморфоз сиеной и краплаком роз глядит с портрета, а не сама она. Вещью на букву "в" оно говорит: оно -- место не для людей. Жужжание пчелы там главный принцип звука. "Я просто мечтала о браке, пока не столкнулась с лисой, пытаясь помножить во мраке свой профиль на сыр со слезой". Лучший вид на этот город -- если сесть в бомбардировщик. Творец, творящий в таких масштабах, делает слишком большие рейды между объектами.  Так что то, что там Его царствие, - это точно. Смесь скинутого платья и преграды облизывает щиколотки икр к загару неспособной балюстрады, и время, мнится, к вечеру. Поля, дома, закат на волоске, вот Дания моя при ветерке, Офелия купается в реке. А если что не так -- не осерчай: язык, что крыса, копошится в соре, выискивает что-то невзначай. вистеть щеглом и сыто жить, а также лезть в ярмо, потом и то и то сложить и получить дерьмо. Все же, прими их -- жалкая лепта родину спасшему, вслух говоря. А если нет -- вдаваться в обьясненья бессмысленно. При мне лишь песнь моя да хлеб на грязной вилке. Будто кто-то там учится азбуке по складам. ак что-то движется меж нами, живет, живет, отговорив, и, побеждая временами, зовет любовников своих. На станциях батоны покупая, о прожитом бездумно пожалей, к вагонному окошку прилипая. -------- Джироламо Марчелло Солнце садится, и бар на углу закрылся. Мулатка тает от любви, как шоколадка, в мужском объятии посапывая сладко. И боится солдат святотатственных чувств, и поэт этих чувств бережется. Человек -- только автор сжатого кулака, как сказал авиатор, уходя в облака. Ступай, ступай, печальное перо, куда бы ты меня не привело, болтливое худое ремесло, в любой воде плещи мое весло. Чугунного Максимыча спина маячила, жужжало мото-вело, неслись такси, грузинская шпана, вцепившись в розы, бешено ревела. Камни, принимающие нашу поступь, словно черная вода -- серые камни, камни, украшающие шею самоубийцы, драгоценные камни, отшлифованные благоразумием. И сердце пусть из пурпурных глубин на помощь воспаленному рассудку -- артерии пожарные враскрутку! -- возгонит свой густой гемоглобин. "Пойдем же, Авраам, в твою страну, где плоть и дух с людьми -- с людьми родными, где все, что есть, живет в одном плену, где все, что есть, стократ изменит имя. Он не падет от взмаха топора, и пламенем ваш стул не удивишь. Можно только залить асфальтом или стереть взрывом с лица земли, свыкшегося с гримасой бетонного стадиона с орущей массой. Будучи сотворены не как мы, по образу и подобью, но бесплотными, ангелы обладают только цветом и скоростью. Предчувствуешь все это в снегопад в подъезде, петроградский телепат, и чувства распростертые смешны, шпагатом от войны и до войны, он шепчет, огибая Летний сад: немыслимый мой польский адресат. И будут круги расширятся, как зрак -- вдогонку тебе, уходящей. Партнер созерцает стены, где узоры обоев спустя восемь лет превратились в "Сцены скачек в Эпсоме". Романс Торговца На свете можно все разбить, возможно все создать, на свете можно все купить и столько же продать. За такие открытья не требуют мзды; тишина по всему околотку. Любая из этих рытвин, либо воды в колодезе привкус бритвин, прутья обочины, хаос кочек -- все-таки я: то, чего не хочешь. Вижу в регалиях убранный труп: в смерть уезжает пламенный Жуков.

И глаз тонет беззвучно в лице тарелки, ибо часы, чтоб в раю уют не нарушать, не бьют. А она приучила взгляд к безлюдью, им полна. Покажется, наверное, что лгу, а я -- не помню. Всяческая колонна выглядит пятой, жаждет переворота. Всю жизнь от этих построек, от этих изобретений приходилось бежать, как будто изобретенья и постройки стремятся отделаться от чертежей, по-детски стыдясь родителей. месте:           Говорят, чем стужа злее,           тем теплее в мавзолее. Единственное, что выдает Восток, это -- клинопись мыслей: любая из них -- тупик, да на банкнотах не то Магомет, не то его горный пик, да шелестящее на ухо жаркое "ду-ю-спик". По силе презренья догадываешься: новые времена. II Граф, в сущности, совсем не мерзок: он сед и строен. Повисший над пресным ком мост удерживает расплывчатый противоположный берег от попытки совсем отделиться и выйти в море. Он не заметит нас, он близорук, а нынче поздний час, а если спросит -- как-то объясним. Что есть отнюдь не отсутствие выбора, но эффект полнолунья. В негодованьи на гостей последняя сосна дрожит. Но было бы чудней изображать барана, дрожать, но раздражать на склоне дней тирана, паясничать.  Ну что ж!  на все свои законы: я не любил жлобства, не целовал иконы, и на одном мосту чугунный лик Горгоны казался в тех краях мне самым честным ликом. Что ты сказал о коронах, слов твоих не пойму." "Прятал свои усилья он в темноте ночной. Одна труба взглянуть способна вверх: луна ведет подсчет убыткам ОРСа. Отпустить -- говоришь -- вознестись над зеленой листвой. А от кого рожают, знают лишь те, которые их сажают, либо -- никто, либо -- в углу иконы. Лежишь один, и спит в шкафах посуда, покуда снег летит на спящий дом, покуда снег летит во тьму оттуда". Лечь, постелив на сене, чтобы плававший при свечах в теплом, как суп, бассейне, чью каплю еще хранит ресница, знал, где найти нас, решив присниться. Бабочки северной Англии пляшут над лебедою под кирпичной стеною мертвой фабрики. "И, внимая, тому, что Он Сказал произнесет, как дети у церковного притвора, мы как бы приобщаемся высот, достигнутых еще до разговора". Создателю двигателя с горючим из отходов воспоминаний.

Joseph Brodsky (Russian Poetry at Davar Web Site)

. Молчанье -- настоящее для тех, кто жил до нас. Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли, а как жив, то пьяный сидит в подвале, либо ладит из спинки нашей кровати что-то, говорят, калитку, не то ворота. Человек приходит к развалинам снова, всякий раз, когда снова он хочет любить, когда снова заводит будильник. И бровь он морщит, словно колется иголка, способный только вымолвить, что "волка питают ноги", услыхав: "Любовь". Полевой сезон пятьдесят восьмого года! Узнаешь: это -- твое начало. Усилья бобра по постройке запруды венчает слеза, расставаясь с проворным ручейком серебра. Как будто все мы -- только гости поздние, как будто наспех поправляем галстуки, как будто одинаково -- погостами -- покончим мы, разнообразно алчущие.

Летние кофточки сшитые из хлопка

. Но чу! пока я плачем твой ночлег смущаю здесь, -- летит во тьму, не тает, разлуку нашу здесь сшивая, снег, и в-вперед игла, игла летает. Жесткие складки на юбке 5. Громадный дождь, дождь широких улиц льется над мартом, как в те дни возвращенья, о которых мы не позабыли. А я люблю безжизненные вещи за кружевные очертанья их. Оглянись -- и увидишь наверно: в переулке такси тарахтят, за церковной оградой деревья над ребенком больным шелестят, из какой-то неведомой дали засвистит молодой постовой, и бессмысленный грохот рояля поплывет над твоей головой. А помнишь -- в Орше: точно так же -- ночь. Там, за "шторой", должно быть, сквозь сон, сосны мечутся с треском и воем, исхитряясь попасть в унисон придыханью своим разнобоем. Это сходство снижает ихнюю потусторонность. Теперь ослабь цепочку -- и в комнату хлынет рябь, поглотившая оптом жильцов, жилиц Атлантиды, решившей начаться с лиц. Пара чугунных львов с комплексом них лап. II Воздух, бесцветный вблизи, в пейзаже выглядит синим. В этом есть свое очарование, поскольку мотивы, отношения, среда и прочее -- все это жизнь. Отсутствие есть всего лишь домашний адрес небытия, предпочитающего в итоге, под занавес, будучи буржуа, валунам или бурому мху обои. Ветер пинает ствол, в темный сапог обутый. Ровный шепот девушек в подворотнях стихает, и любовники в июле спокойны. Из земли вырастает -- чердак, уменьшается втрое опара. Вослед за ним ступает Исаак в простор пустыни. Над ними мост, как неподвижный Гринвич; и колокол гудит издалека

Комментарии

Новинки